INFRASTRUCTURES
Невероятные приключения могут произойти со страной,
чей художественный лик настолько чужд ее реальным плотским движениям
— Михаил Гефтер
Infrastructures — фотопроект Сергея Новикова и Максима Шера о политэкономии постсоветского пространства, в котором художники посредством документальной и постановочной фотографии, а также публицистических текстов раскрывают политическое и культурное значение как «физической» инфраструктуры — дорог, мостов, трубопроводов, портов и т.д., так и «инфраструктуры» дискурсов и идей, исторически определяющих функционирование власти и государства на постсоветском пространстве. По сути Новиков и Шер взяли на себя роль критиков культуры и замахнулись на то, чтобы заново придумать, что может представлять собой фотопроект. Одновременно они исследуют комплексные взаимоотношения фотографий и текстов в рамках одного проекта. В книге Infrastructures 50 глав и 360 страниц, читать и смотреть можно с любого места, с начала или с конца

26
Акционерное общество «Контрабанда»
Художник и теоретик Аллан Секула в своем проекте Fish Story, созданном на заре неолиберальной эры, рисует образ современного автоматизированного морского торгового порта как важнейшего узла экспансионистского, антигуманного турбокапитализма. Критик Оуэн Хазерли называет торговый порт едва ли не средоточием неолиберальной власти. Но что приходит в голову, когда задумываешься о морских портах России и других стран постсоветского пространства? Основные экспортные товары нашей сухопутной империи — нефть (больше половины ее экспорта) и почти весь газ — идут по трубопроводам. Порты играют здесь второстепенную роль, поэтому нефтяная труба — устойчивый образ в культуре, а порт – нет. Первая ассоциация, возникающая, когда у нас говорят о портах, — контрабанда. К тому же сырьевые экономики сильно зависят от импорта, поэтому немалую власть, реальную и символическую, приобретают те, кто этот импорт контролирует — таможенники и контрабандисты. Это, впрочем, не значит, что постсоветская Россия не является частью неолиберального мира, если понимать его как свободу движения финансового капитала, приватизацию государства и замену общественных благ «услугами», — еще как является, даже в чем-то образцовой. Просто, как не было и не могло быть «реального», чистого социализма в советское время, так и у капитализма в его неолиберальном изводе везде свои особенности, и в России — свои, связанные с ее извечной периферийно-сырьевой судьбой. Если западную финансовую олигархию еще как-то сдерживают худо-бедно работающие традиции права и открытой политики, то на постсоветском пространстве государственно-монополистическая олигархия может делать что угодно, она поставила государство себе на службу — можно сказать, почти идеал неолиберализма, этого «рыночного сталинизма» по выражению критика Марка Фишера. Когда есть нужная протекция, никакая бюрократия и политика тебе не помеха! В своем капитальном труде «Россия при старом режиме» историк Ричард Пайпс использовал для описания российского политического устройства термин «вотчинное государство» («patrimonial state»). В такой модели государства, по мысли Пайпса, «право суверенитета и право собственности сливаются до такой степени, что делаются неотличимы друг от друга, и <...> политическая власть отправляется таким же образом, как экономическая».

Несмотря на великие потрясения ХХ века, основы этой системы сохранились до наших дней. Один из ее ключевых элементов — схема так называемых кормлений, когда на какой-то ресурс или денежный поток (компанию, министерство или регион) правящая группа или влиятельный клан «сажает» своего человека, который обязан этот ресурс беречь, по возможности приумножать и может сам с него кормиться. В том или ином виде принцип «кормлений» существует сотни лет, хотя еще в середине XVI века Иван Грозный пытался его уничтожить в рамках незавершенной земской реформы. Пока человек имеет в пользовании вверенный ему ресурс, он волен распоряжаться им по своему усмотрению, но не может его приватизировать или передать по наследству. Эта схема заведомо не регулируется никакими законами и зависит исключительно от личных договоренностей: такая ситуация полной правовой неопределенности гарантирует определенный контроль над распорядителем ресурса со стороны тех, кто его на этот ресурс назначил. Среди важнейших таких «ресурсов» — контрабанда. Постсоветское государство, представляющее собой постоянно видоизменяющуюся совокупность криминально-олигархических кланов и патронажно-клиентельных групп, не только [делает вид, что] борется с контрабандой, но и само же ею занимается. Организованная контрабанда может принимать разные формы, но сегодня она практически невозможна без участия власти. Порт Ломоносов под Петербургом — один из пунктов, где в 1992 году началась ее постсоветская история. Причалы здесь до сих пор формально принадлежат ВМФ. В начале 1990-х по договоренности с командованием флота питерский криминалитет совместно с чиновниками мэрии ввозил через этот порт огромные объемы контрабанды. Схемы и каналы ввоза, возникшие и отлаженные тогда, действуют до сих пор под по всей стране. По словам экономиста Андрея Мовчана, сегодня «контрабанду везут не бандиты, а компании, принадлежащие правильным людям». В 2009 году порт Ломоносов был сдан в аренду фирме, которая вложила в обустройство около $10 млн, однако, полноценно работать так и не начала из-за постоянного противодействия со стороны Федеральной таможенной службы (ФТС), которая то выдавала, то отзывала разрешения, то учреждала, то упраздняла таможенный пост в порту. Директор компании утверждал, что таким образом ФТС действовала в интересах близких ей коммерческих структур, ранее пытавшихся получить над его компанией контроль. Недополученные государством таможенные платежи, которые поступили бы в бюджет, если бы порт работал, в расчет не принимались. Если кого-то и привлекают к суду за контрабанду, как это недавно произошло с бывшим теперь уже владельцем соседнего с ломоносовским порта Бронка, то это, как правило, лишь свидетельство использования закона как дубины в клановых войнах за передел активов. Так это работает

15
Психотронная война как социальная анестезия
«Мы были конспирологами до того, как это стало мейнстримом», — могли бы сказать про себя члены старейшей российской ассоциации борцов с психотронным оружием — Московского комитета экологии жилища (Москомэко), но не скажут, потому что, во-первых, для них психотронная война — не теория заговора, а суровая явь, а, во-вторых, современные фигуры речи, скорее всего, им незнакомы. Если почитать квазинаучные, сухие тексты членов комитета, послушать видеообращения, присмотреться к биографиям, становится заметно, что среди них много пожилых представителей советской технической интеллигенции или тех, кто ассоциирует себя с ней культурно. В этих текстах обязательно есть ссылки на советских ученых, бывших сотрудников секретных оборонных институтов или заводов, якобы участвовавших в разработках психотронного оружия. Так, на сайте Новосибирского отделения Русского географического общества (РГО) читаем историю советской загоризонтной РЛС «Дуга» под Чернобылем: «По словам вице-президента Лиги независимых ученых Украины профессора Седлецкого, который с 1965 года участвовал в первых опытах разработки «пси-оружия» в Институте проблем материаловедения в Киеве, в 1982 году генсек <…> Андропов приказал создать в Украине Главный центр психотроники. Основные лаборатории размещались в подземных сооружениях <…>. В них были разработаны несколько типов психотронных генераторов и там же проведена серия проверочных опытов. <…> Мощные радиолокационные комплексы загоризонтного действия имели прямое отношение к проблемам психотроники. Входящие в их состав фазированные антенные решетки, работавшие на излучение, управляли тета-дельта-ритмами мозга. Задачи управления отрабатывались на двух загоризонтных станциях <…> «Дуга-2» и <…> «Дарьял-У». Чернобыльская «Дуга», пожалуй, самый знаменитый фигурант психотронных разоблачений, видимо, потому что расположена рядом со злосчастной атомной станцией и отличается гигантскими размерами: ее высота 150 м, длина около 500 м.

Сторонники конспирологических теорий, кстати, стараются идти в ногу со временем и периодически обновляют их сообразно текущему моменту. Если раньше считалось, что «Дуга» призвана была облучать Запад, то теперь, раз она оказалась на территории нового западного союзника, уже сам Запад использует ее для контроля над населением Украины: щелк — и население выходит на Майдан, щелк – расходится. Кстати, вы, наверное, заметили, что мы начали с небольшой и на первый взгляд маргинальной организации, а потом сразу перешли к цитированию РГО. Да, теперь это настолько стало мейнстримом, что какое уж там РГО — все телеканалы, особенно государственные, массовые газеты в огромных объемах наводят конспирологическую тень на плетень. Конспирология — удобный, почти универсальный инструмент манипулирования. С одной стороны, она как бы внушает, что всё всегда решают за нас, а значит, политическое сопротивление бесполезно, с другой — теории заговора можно использовать и для забивания медиапространства информационным мусором, чтобы отвлечь внимание, и для политической мобилизации населения и легитимации правящих групп, и для размывания их ответственности.

Но вернемся к интеллигенции: как получилось, что ее техническое крыло стало проводником конспирологической иррациональности, ведь советские ученые, работавшие в точных науках, и инженеры всегда старались выглядеть образцовыми носителями материалистического, позитивистского мировоззрения? Убедительную гипотезу приводит в своей работе «Периодика для ИТР» историк культуры Илья Кукулин. Проанализировав генеалогию и редакционную политику выходивших миллионными тиражами советских научно-технических журналов («Техника — молодежи», «Наука и жизнь» и других), Кукулин пришел к выводу, что эти издания невольно сформировали синкретическое и деполитизированное мировоззрение миллионов советских технарей — нового социального класса, созданного советским режимом для военного противостояния с Западом. Помимо сугубо технических материалов, новых открытий в точных науках и советов по рационализации скудного советского быта журналы печатали научную и историческую фантастику, а также разнообразную эзотерику и советскую версию нью-эйджа: статьи про паранормальные явления, парапсихологию, оккультные теории, палеоконтакты, телепатию, НЛО. Так рационализм в быту и позитивизм в науках оказался дополнен иррациональными взглядами на политику, экономику и историю, которые представали как часть непознаваемого мира, которого лучше не касаться.
Стоит добавить, что этот страх политического вырабатывался в советских людях, конечно, не только журналами, но и многолетними, укоренившимися социальными практиками — двоемыслием, цензурой, подрывом социальных связей. Журналы тут скорее подыгрывали, как бы подразумевая, что «советский хаос и бытовые трудности — это изначальная данность, которую можно преодолеть не с помощью реорганизации экономики или общественной жизни, а исключительно методом DIY <…>». Кукулин находит также ключевое различие между западным и советским вариантами нью-эйджа: это деполитизация последнего в СССР. Если в Америке «нью-эйдж был движением нонконформистским, если не революционным <…>, направленным против позитивизма <…> и ассоциировавшимся с анархизмом и пацифизмом», то «в интерпретации советских [научно- популярных журналов он приобретал] скорее консервативно- эскапистский смысл», выполнял роль «социальной анестезии» для людей, достаточно образованных, чтобы понимать характер политического режима, но деморализованных и запуганных этим режимом до полной неспособности к сопротивлению и политическому мышлению. Хотя, может, это всё тоже конспирология?

44
Торговля угрозами как способ извлечения ренты
Хватит кормить Москву: сепаратисты объявляют об отделении Сибири. Страшные сны власти — источник ренты для силовиков
Автор сословной теории социолог Симон Кордонский так формулирует основной принцип устройства российского сословного общества: «Если классы — это группы, которые возникают на [капиталистическом] рынке в результате того, что кому-то повезло, а кому-то нет, <…> то сословие — это группа, которая создается государством <…> в основном для нейтрализации угроз». Спецслужбы, полицию и прочих «силовиков» Кордонский выделяет в отдельное сословие, пользующееся огромными полномочиями и привилегиями и взамен обязанное защищать правящую группу от угроз. Если реальных угроз и врагов нет, их надо придумать и делать вид, что с ними борешься, иначе под угрозой «реорганизации» окажутся уже сами органы. Чем значимее угроза, тем больше ресурсов — рентных денег, долей в бизнесах, должностей, наград и т.д. — можно получить. При конструировании угроз в ход идут застарелые комплексы, мифы и фобии власти, какими бы суеверными и фантомными они ни казались. Пределом здесь может быть только воображение и служебное рвение силовиков. Так уже было в эпоху Большого террора, когда на волне ничем не сдерживаемого расширения полномочий тайная полиция приобрела огромную власть над обществом. Хватка немного ослабла только после того, как ее окоротили наверху. Но если в советское время спецслужбы хотя бы контролировала партия, то сегодня никакого контроля нет, и они творчески развивают старые советские методические наработки. Под них постоянно выпекаются законы об «экстремизме», «терроризме», «оправдании нацизма», «иностранных агентах», «сепаратизме» — репрессивный инструментарий обширен и постоянно пополняется.

Сословный и совершенно внеправовой принцип — кому что можно, а кому нет — действует, например, в трактовке понятия «сепаратизм». Уголовная статья определяет его как «публичные призывы к осуществлению действий, направленных на нарушение территориальной целостности РФ». Граждане даже за разговоры об этом могут получить срок (некоторые уже получили), но сама власть считает себя вправе, с одной стороны, разжигать сепаратизм за границей и захватывать территории соседних стран, а с другой — раздавать и российские территории, если ей это почему-то выгодно: за последнее десятилетие Китай получил от России острова на Амуре, Норвегия — около 200 000 кв. км шельфа, Азербайджан — три села вместе с жителями. За статьи Уголовного кодекса, позволяющие конструировать угрозы, идет лоббистская борьба, ведь это, прежде всего, экономический ресурс и инструмент расширения власти: посадил «экстремиста» или «сепаратиста» — получил премию, продвижение по службе, социальный капитал. И власть, и сами спецслужбы сознают, что реальность их «успехов» в борьбе с угрозами полностью сфабрикована, но власть покупает их, особенно в кризисных ситуациях, потому что сама зависит от лояльности и решительности правоохранительного сословия, отсюда настойчивое повторение мантры «органы не ошибаются», которую последние хотели бы в идеале зафиксировать законодательно. Впрочем, даже само разделение на «власть» и «спецслужбы» уже, возможно, устарело: российский режим с некоторых пор можно смело назвать диктатурой тайной полиции. Именно она, ничем не сдерживаемая, и обладает всей полнотой власти

35
Цепляйтесь все за мою пяточку и спасетесь
Очередь к Матроне
В истории почитания праведной Матроны как в зеркале отразились самые разные социальные и политические процессы и противоречия последних десятилетий. Матрона Никонова родилась незрячей в бедной тульской деревне в 1881 или 1885 году. В юном возрасте у нее отнялись ноги. Почти всю жизнь она принимала паломников, приходивших к ней за утешением, предсказаниями будущего и житейскими советами. Матрона была в одном лице гадалкой, психотерапевтом и своеобразным духовным лидером для таких же, как она сама — неграмотных и бесправных крестьян, которых нужда заставила в 1920-е годы массово переселяться в города. Почти тридцать лет она скиталась по знакомым и родственникам, живя в столице нелегально под постоянной угрозой ареста. Сегодня московской монастырь, где она похоронена, стал благодаря ей одним из самых богатых на постсоветском пространстве, а ее культ — по-настоящему массовым: за день могилу Матроны посещают до пяти тысяч человек, в дни памяти — не менее 20 тысяч. Она — главная фигура постсоветской «глубинной религии», если ее можно так назвать по аналогии с deep state. Матрона умерла в 1952 году, но никаких достоверных свидетельств о ее жизни почему-то не сохранилось. Тексты о ней, написанные церковными и светскими учеными, полны высокомерного презрения к безобидной народной бытовой магии, на которой в целом и строится ее культ. Такое отношение, впрочем, характерно для того, как интеллигенция воспринимает народ вообще: сама считающая себя послом рок-н-ролла в неритмичной стране, но при этом зависящая от власти и фактически являющаяся ее частью (по крайней мере, в народном восприятии), она смотрит на него как на непросвещенную, покорную массу. Это отчуждение, к слову, взаимное, между народом и интеллигенцией российская политическая культура воспроизводит еще с петровских времен. Современный же режим постоянно подбрасывает дровишки в этот тлеющий социальный конфликт, ему, безусловно, выгодный.

Но вернемся к Матроне. Другая группа литературы о ней — «народные» жития и свидетельства чудесных исцелений и спасений, успешных карьер и удачных замужеств — содержит множество практических советов, ритуалов и легенд. Судя по языку этих текстов, они нацелены в основном на бедных, затюканных жителей глубинки, мало что видевших в своей жизни, кроме тяжелого труда и унижений. Антрополог Жанна Кормина делает любопытный вывод, что народные жития креативнее сухих канонических текстов. Авторы, подвизающиеся на этой ниве, и сам монастырь, где лежит Матрона, постоянно вводят в оборот новые истории и ритуалы. Так, например, в последние годы возникла традиция приносить к раке с мощами святой цветы. Одновременно церковь пытается «нормализовать» Матронин культ, очистить его от «колдовства» и материализма, адаптировать к запросам городских верующих. Это, впрочем, не мешает ей торговать святой водой (точнее пустыми пластиковыми бутылками с фирменными этикетками), «маслом Матроны» и другими товарами. Внутри церкви из-за Матроны в свое время развернулась ожесточенная борьба между условными «либералами», которые считают ее канонизацию в 2004 году не соответствующей канонам, и консервативно-националистическим крылом иерархии. Консерватизм последней, к слову, заключается не в строгом следовании христианской догматике, а в прагматичном расширении числа сторонников и продвижении шовинистической имперской идеологии. Для этого сгодится все, хоть бы и народная святая Матрона. Национал-консерваторы сейчас доминируют в РПЦ, и именно они продавили канонизацию Матроны, несмотря на то, что канонизационная комиссия поначалу была против. Первую могилу Матроны вскрыли, а ее останки перенесли в монастырь, к которому она при жизни не имела никакого отношения. Теперь он известен как «храм Матроны». Очень ко двору пришлась упомянутая в народном житии легенда, как Сталин в 1941 году явился к Матроне за советом и благословением. Творцы церковной политики исповедуют простой принцип: не можешь противостоять — возглавь. Так когда-то было с самим христианством, так было и с другими русскими народными святыми, которых начинал почитать народ, а уже потом нехотя канонизировала церковь. Среди них жертва гомосексуальных домогательств мученик Василий Мангазейский (XVII век), убитый молнией отрок Артемий Веркольский (XVI век), называвший себя императором старец Федор Кузьмич (XIX век), ссыльный дезертир Даниил Ачинский (XIX век).

Инкорпорирование и адаптация народных культов, традиций и обрядов не новость в истории православия и религии вообще. Возникали эти обряды и культы в том числе и потому, что церковь как государственное ведомство традиционно не вызывала ни уважения, ни доверия (например, Петр I фактически отменил тайну исповеди), а христианские легенды и добродетели были слишком древними и абстрактными, плохо соотносились с реальной жизнью людей. Почитаемые же ими юродивые, старцы и странники, обряды, напрямую связанные с сельскохозяйственными циклами, были ближе и понятнее. Не все эти неофициальные святые обязательно были «диссидентами», большинство оставались в лоне церкви и проповедовали смирение перед властью, но все равно это была форма неофициального благочестия, полная повседневных ритуалов, отдушина при неприятии официозных канонов христианства, которое многие в России и через тысячу лет после ее крещения считают навязанной еврейской религией

14
Перемещение в пространстве как способ сопротивления
Генерируя правовую и политическую неопределенность для граждан, власть при этом хочет иметь четкое и максимально простое представление о том, что происходит «внизу». Под это желание подгоняется вся экономическая и политическая реальность: чем проще общество будет устроено, чем меньше в нем будет действующих лиц, чем больше они будут зависеть от власти, тем легче ими управлять или создавать иллюзию управляемости. Этот импульс лежит в основе российского варианта джентрификации — эдакого современного османизма: не хотим видеть все эти «трущобы», ларьки, хотим лицезреть «красоту». Интересно, что термин «джентрификация» имеет разные коннотации у интеллигенции Запада и на постсоветском пространстве. Если «там» джентрификация почти всегда однозначное зло, результат действия избыточного капитала, захватывающего новые территории, уничтожающего небольшие магазины и вытесняющего жителей, которые больше не могут позволить себе жить в этих районах, то у нас, как правило, накат властей и корпораций на малый бизнес приветствуется, прежде всего, из соображений эстетики — он якобы портит вид на улицах и площадях. Но российский ларечный бизнес, особенно в регионах — это и не бизнес никакой, а скорее промысел, то есть деятельность, имеющая целью исключительно выживание. Если на Западе безжалостно действуют крупные компании, на постсоветском пространстве джентрификация — прерогатива государства. Хотя так ли уж важна эта разница? В заявлении мэра Москвы Собянина по поводу массового сноса «самостроя» в 2016 году прозвучала как раз отсылка к эстетике, что нужно, мол, «вернуть москвичам скверы, площади, улицы — открытые, красивые, любимые» несмотря ни на какие «бумажки о собственности». То есть права собственности — ничто в сравнении с нежеланием власти видеть какую-то явно неподконтрольную деятельность, да еще и заслоняющую вид.

Возможно ли здесь сопротивление? Да, но пока это партизанская и в целом деполитизированная тактика: если превосходящие силы противника невозможно победить открыто, ему можно сопротивляться по-тихому, постоянно его обманывать, используя лазейки в законодательстве, стараясь быть формально «невидимым». Раз закон не обеспечивает равенство и справедливость, значит нужно, так же как и власть, использовать его как инструмент. В одном из российских городов сложилась такая партизанская практика игры в прятки с властью в притворной юридической реальности. Допустим, мэрия хочет снести временный ларек. Для этого она получает решение суда, но суд требует точную привязку к местности: адрес такой-то и столько-то метров от этого адреса, скажем, на восток. Получив решение суда, владелец ларька просто нанимает автокран, переносит ларек на несколько метров в сторону и продолжает работать. Так может продолжаться до бесконечности. Почему бы не построить постоянный ларек или не взять в аренду капитальное помещение? Здесь мы возвращаемся к режиму неопределенности, который сознательно поддерживает власть с помощью, например, сложных процедур и отсутствия правовых гарантий. Логика, продиктованная властными инстинктами самосохранения, такова: если ларечник получит гарантированные права собственности, то быстро осознает свое право выдвигать власти требования законной защиты и равенства, объединится с себе подобными и того и гляди партию создаст. На такое правящие группы пойти никак не могут. Пусть люди лучше передвигают свой ларек туда- сюда хоть всю жизнь. Выходит, что линия соприкосновения условных ларечников с властью — один из важнейших политэкономических «разломов» в современном российском обществе, а требование определенности — важнейшее политическое требование сегодня
Книга
INFRASTRUCTURES
Сергей Новиков, Максим Шер

Размер 25,7 x 16,2 см
360 страниц
76 фото + 50 эссе на русском и английском языках
Издательство RecurrentBooks, 2019
Печать офсетная
Тираж: 300
ISBN 978–5–600–00289–0

Цена 1500 р.
+ почтовая пересылка (по России 350 р., б. СССР 1200 р., за границу 1500 р.)
В Москве самовывоз от метро «Таганская», «Улица 1905 года»
Оплату можно перевести на карточку Сбербанка
4276 8383 7439 3785 (Вероника Викторовна Ц.),
ВТБ 4272 2907 6481 2111,
Альфа-Банка 4790 8723 0541 7550,
Райффайзенбанка 4627 2900 2488 4555

ИЛИ PayPal
События
5 октября - 1 декабря 2019
Выставка TAXED TO THE MAX:
Noorderlicht International Photography Festival
Гронинген
8 октября 2019
Презентация книги
Образовательный центр Московского
музея современного искусства

11- 13 октября 2019
Фотобукмаркет, Центр Fotodoc, Москва

3 ноября 2019
Презентация книги
Фестиваль современной фотографии «Присутствие»
«Севкабель Порт», Санкт-Петербург
Авторы
Сергей Новиков — фотограф, художник. Основные темы работ — экономика и культура исследуемых территорий и сообществ, механизмы их функционирования. Фотографическая практика включает в себя вторжения в урбанистический пейзаж, создание и реконструкцию визуальных отметок современности. Недавние проекты ZATO (2014-2016) и Grassroots (2012-2018) выставлялись в России и за рубежом, попали в шорт-листы Luma Rencontres Dummy Book Award Arles 2016, 2017, Photobookfest Moscow Dummy Award 2017, The Anamorphosis Prize 2016, Lucie Scholarship 2015. Работы автора публиковались на страницах Esquire Russia, Русский Репортер, The Moscow Times, The Guardian, Süddeutsche Zeitung, Der Spiegel, Wired, The Atlantic Cities, BuzzFeed, Dazed and Confused и др. Живет и работает в Москвe

www.sergeynovikov.com

inamoto@mail.ru
Максим Шер занимается в основном темой репрезентации постсоветского культурного ландшафта и истории, работает с фотографией и видео, делает инсталляции, книги и зины. Работы демонстрировались на персональных и групповых выставках в Музее архитектуры им. Щусева, в галереях «Триумф», Calvert22, Mead, в Новой Третьяковке, фонде «Екатерина», Ельцин-Центре, Музее современного искусства ПЕРММ, Музее фотографии «Дом Метенкова», ЦСИ «Винзавод», «Заря» и др. Автор книг «Отдаленный звучащий чуть слышно вечерний вальс» (2013, Treemedia), «Палимпсесты» (2018, Ad Marginem), «245 подъездов хрущевок» (2019, самиздат). Как фотограф работал для «Афиши», «Большого Города», Süddeutsche Zeitung, The New York Times, Der Spiegel, The Guardian, Monocle, Bloomberg Businesweek и других изданий

www.maxsher.com

maxim.sher@gmail.com

Проект создан при поддержке
Фонда им. Генриха Бёлля
Made on
Tilda